В этом разделе сайта собраны интервью писателя, рецензии на его книги и новостные материалы.

Едрубил писерма

Валерий ЛИПНЕВИЧ

Опубликовано в журнале Дружба Народовномер 4, 2003 г.

Если автору, как замечает Александр Куприянов вслед за Львом Толстым, абсолютно невозможно ответить на вопрос, о чем роман, то уж критику никак не уклониться от такого простого и недвусмысленного читательского вопроса. Впрочем, доброжелательный автор дает наводку: “То ли о любви залетного вора по кличке Клык к сельской дурочке по имени Лягунда, то ли о тотальной потере веры…”

Роман-таблоид — а что это такое, любознательный читатель узнает на последних страницах — первое крупное произведение А.Куприянова. Тем не менее роман сколочен уверенной рукой. Как замечает по ходу повествования литературный двойник автора Купердонов, от лица которого и ведется повествование, “вялых и бессильных книг писать не стоит”. Сюжеты детективный и филологический или, точнее, авантюрно-лирический, переплетаясь, создают прихотливую, информационно насыщенную, полярно эмоциональную — от крайней грубости до проникновенного лиризма — ткань повествования.

Герои романа, представленные уже на первых страницах с резкой, шаржированной и запоминающейся определенностью — “бздюшеглоты тибетские”, — сохраняют тем не менее способность к развитию и углублению. Движение идет от поверхностного шаржа к потаенной человечности, отыскиваемой даже в таких, казалось бы, навсегда отлившихся персонажах, как поэт-уголовник Клыкарев или криминальный авторитет Мустафа.

В современной мировой литературе наряду с узко-“специализированными” — любовные, детективные, семейные, военные, фантастические романы — существует и активно развивается такой тип повествования, который можно определить как “универсальная беллетристика”. Образцы его мы находим у самых разных авторов — от француза Мишеля Уэльбека до русско-израильской Дины Рубиной. При всех различиях едины они в честном стремлении привлечь к себе максимальное количество читателей, оставаясь одновременно в кругу достаточно значимых размышлений и тем. Впрочем, авторы заботились об этом во все времена. Достаточно вспомнить Достоев-ского. Но сегодняшняя многослойность и пестрота мира заставляют и писателя, создающего прежде всего товар, соответствовать этой пестроте и разнообразию вкусов и мнений. Продаюсь — значит существую, и от этого никуда не деться.

В какой-то степени эти тексты порождены современной журналистикой, ее эклектической широтой и той же ориентацией на самого разнообразного и — главное — массового читателя. Литература словно принимает вызов журналистики и дает свой, не менее впечатляющий ответ. В течение года, например, тираж последнего романа М.Уэльбека достиг миллиона экземпляров. Восхищая одних, возмущая других, соединяя снобов и профанов, авторы этого направления добиваются максимального коммерческого эффекта.

Ориентацию такого плана мы находим и у А.Куприянова. Его романный двойник Купердонов ревниво относится к читательскому успеху детективов некоей Морилиной. Хотя, в сущности, ее-то произведения и являются таблоидами — товарами повышенного спроса, создаваемыми по шаблонам. Но шаблон учитывает вкус доминирующего читателя. Роман же А.Куприянова, пожалуй, только хочет быть таблоидом, но обращен, несомненно, к более продвинутой и основательно начитанной публике. Хотя, конечно, читатель “попроще” будет следить только за детективным сюжетом, пропуская то, что ему не нужно. Но картинки — от умиляющей берестяной посуды и деревянных церквушек до садистской графики Макса Эрнста — в любом случае рассмотрит, тем более что они тоже помечают эмоциональное поле романа. Не оставит без внимания и план местности на внутренней стороны обложки. Книжка с картинками, как мы помним из детства, всегда интересней, чем без. Тем более что читателя ждут и крутой детектив, и лавстори, и тюремные байки о Пушкине.

Но все эти невинные ухищрения призваны замаскировать — чтобы читателя не отпугнуть — главное: трясину (отыграем образный ряд романа) современной публицистики, обращенной к самым разным сторонам нашей жизни, от криминальных до лингвистических. А для начала читатель должен взять в руки книгу, полистать, пробежать пару страниц. Лично я начал общение с “Лягундой” с размышления о прилипчивом штампе “как бы”, очень точно — ничего не утаишь от языка — характеризующем сегодняшнюю реальность. Он “придает опасный, если не сказать — жутковатый смысл нашему бытию. “Как бы” предполагает, что на самом деле все вовсе не так! Нам как бы платят зарплату, мы как бы мечтаем о хорошей жизни, Государственная, грубо говоря, дума как бы создает законы… А в действительности — что?!”.

Публицистику, то есть размышления автора о судьбах страны, мы находим не только в прямых высказываниях по ходу сюжета. Она явлена и в самом сюжете, в образах героев, всегда реалистичных, привязанных к месту и времени. Хотя реализм того сегодняшнего розлива, который на грани с натурализмом, а часто и за гранью, вероятно, по мысли автора, только и позволяющей подчеркнуть смысл, сгущаемый до символа.

Деревенская дурочка, косноязычная Марьяна, называющая себя Цаэна Агуша, то есть Царевна-Лягушка, в просторечии просто Лягунда, и является главной героиней романа. Наивно-простодушная, невинно-чистая, живущая в гармоничном мире природы — лес, озеро, болото, она всюду своя, — встречается наконец с цивилизацией в образе уголовника Клыка. Какую царевну он смог бы открыть в ней, открывают фантастические главки его бредовых видений. Марьяна возродила в нем поэта. Он, в свою очередь, вдохнул в нее свое уголовное начало. Лягунда становится этакой жрицей Зоны Активного Обалдения (ЗАО) в государстве Бахмара, наладившего производство товаров повышенного спроса. На ней лежит ответственность за создание и выпуск живых таблоидов-тинейджеров. Остается только снабдить их клеем “Момент” — и новая партия подростков готова к жизни.

“Вы производите токсикоманов!” — возмущается Клык.

Ему возражают, что “гениальность метода, разработанного нашим генеральным конструктором Лягундой, состоит в простом постулате: из уродов нельзя создать полноценных людей, из полууродов — можно… Только не надо спешить! Знаете, это как в сказке про Царевну-Лягушку: не надо раньше времени сдирать лягушачью кожу — нить судеб сама приведет к результату”.

Очевидно, что Россия, по мысли автора, и есть та лягушка, с которой постоянно сдирают кожу раньше времени.

Главки, посвященные деятельности ЗАО “Пирус” (пир усопших), дают представление о сегодняшней атмосфере различных закрытых акционерных обществ. Именно в этих главках ирония автора превращается в сарказм. Но их пролистываешь: детективная струя увлекает читателя вслед за Клыкаревым, уходящим от преследования. Только исчерпав собственно детективный сюжет, опять возвращаешься к филологическому. Вероятно, эти видения стоило давать в менее напряженный период повествования, уже после гибели героя, когда он кажется самому себе самому новым Иисусом — в стилистике его любимого романа “Мастер и Маргарита”. Хотя, возможно, это бы не спасло, на мой взгляд, роман перегружен литературно-философ-скими и библейскими реминисценциями.

Вообще уголовник Клыкарев — человек образованный, ведь ворует он не что-нибудь, а книги — редчайшие и очень дорогие издания, список которых приводит автор на нескольких страницах. Ради этой “кражи века” он становится даже аспирантом Пражского университета — акция задумана его куратором Мустафой. Да и попал в уголовники Толик Клыкарев с филологического факультета — за юношеские вирши (но по обвинению в скотоложестве). Видимо, гуманитарная закваска и не дает ему переступить последний барьер — оружия не применяет, крови никогда не проливал.

Краткий любовный союз уголовника и невинной дурочки на личном уровне соответствует такому же периоду в жизни простодушной России. Но у нее он, пожалуй, несколько подзатянулся. Даже выдающийся питерский следователь по особо важным делам, разматывающий кражу веку, консультируется периодически с Мустафой, пребывающим в Испании. В конце концов не без помощи следователя самые ценные экземпляры из похищенного так и не возвратятся в родную библиотеку. Именно он расстреливает с вертолета готовых сдаться властям незадачливых исполнителей этой акции. Возрождение к новой жизни, наметившееся с неожиданной любовью к Лягунде, для Толика Клыкарева не состоялось.

Лягунду наследует Купердонов. Ребенок, которого ждет Марьяна, не совсем чужой. Ведь в какой-то мере Клыкарев и Купердонов — братья по духу, филологи. Как иронически замечает автор: “В России каждый второй филолог”. Ну а вторая половина, естественно, уголовники. Сложись жизнь немного по-другому — Купердонов стал бы Клыкаревым, а Клыкарев — Купердоновым. В сущности, эту пару К—К можно рассматривать как расщепление первого К — авторского. Ведь не зря же герой — тоже сын учительницы и капитана, как и сам автор, да и прошлое портового хулигана А.Куприянова, о котором сообщается в аннотации, чувствуется в напористых характерах обоих героев. Тем самым писатель настаивает на том, что в каждом человеке дремлют амбивалентные и часто исключающие друг друга возможности.

Так о чем же все-таки этот иронично-саркастический, лирико-публицистический, сентиментально-садистский и хулиган-
ский роман? Ну конечно, о России — о вечной Царевне-Лягушке, которая никак не дождется своего принца и готова отзываться всей душой на самую малую ласку. Будущее ее автор видит все же с интеллигенцией, с тем же Купердоновым, нанявшим ей на деньги Клыкарева логопеда. Лягунда учится говорить — то есть адекватно являть себя миру. Так что бандитские деньги не пропадают, идут в дело. В масштабах страны этот факт тоже обнадеживает — все остается людям.

Так что есть в романе и хеппи-энд. Марьяна сидит у окна мансарды и работает над произношением. Сексуально озабоченный Купердонов энергично расчищает дорожку от снега. “Радостно картавит снег под его огромными валенками, неожиданно ярко пробегает лучами по февральскому насту солнце — будто тысячи своих секретиков заложила вокруг дачи Лягунда. Что может быть чище нашего бахмаринского снега? Ну разве что волны вашего Эгейского моря, Ксенофонт”.

А если в двух словах сказать о том времени новых испытаний, выпавших наивной и неловкой стране в конце века, то это и будут те самые “Едрубил писерма”, вынесенные в заглавие. Они расшифровываются так: Ельцин ДРУг БИЛла, ПИрамида СЕРгея МАвроди. Создание Купердоновым новых имен и современная расшифровка старых, особенно древнегреческих, вызывают даже смех, с которым, как известно, мы прощаемся с прошлым.

Александр Куприянов. Лягунда. Роман-таблоид. — М.: Вагриус, 2002.

 

Перевал

 

Я напряженно вглядывался в эти узкие глаза напротив. Калейдоскопа огней там не обнаруживалось

Текст: Юрий Лепский

Российская газета - Федеральный выпуск № 146(6122)

 

 

Не знаю, как сейчас, но в 1979 году на территории Хабаровского края орудовали бойцы трудовой армии Северной Кореи. Наши идейные братья по специальному соглашению с советскими властями рубили дальневосточный лес и вывозили его к себе на родину. Жили они в тайге, в специальных лагерях, огороженных заборами с колючей проволокой.

Поговаривали, что за заборами располагались бараки с нарами. Но что там было на самом деле, мало кто знал даже из местных журналистов: общение с лесорубами из КНДР не наказывалось, но и не поощрялось партийными властями. Иногда в морозный день на бамовской дороге можно было встретить допотопный советский автобус, сквозь крышу которого была просунута настоящая железная печная труба. Труба дымила вовсю, и это означало, что внутри автобуса топится буржуйка - единственный классовый враг, приносивший пользу корейскому пролетариату.

Но я, собственно, о другом. Нынешний главный редактор "Вечерней Москвы" Александр Иванович Куприянов в ту пору был просто Саней Куприяновым - юным и довольно нахальным журналистом хабаровской молодежной газеты, где работал и ваш покорный слуга. Мы были дружны и профессиональные интересы у нас были одинаковы: мы писали о строительстве БАМа (для тех, кто не знает, - Байкало-Амурской магистрали). И вот, написавшись на эту тему вдоволь, мы решили устроить автопробег по восточному кольцу этой самой магистрали. На "Москвичах". В январе. По бездорожью. Тогда нам казалось, что мы в своем уме. Более того, нам удалось убедить в этом не только будущих участников автопробега - профессиональных водителей, но и наших начальников - партийных и комсомольских чиновников.

Он снял с руки часы "Слава" и высоко поднял их над головой. "Это трактористу, - сказал он. - Кто хочет поехать с нами?"

Словом, мы поехали. Александр был командиром пробега, а я комиссаром. До Комсомольска-на-Амуре мы добрались вполне успешно, но дальше у нас начались проблемы. Морозы за сорок градусов выдавливали на поверхность узкой снежной дороги воду, она ломала наст и превращала эту тропу в жидкую непроходимую кашу. Однажды ночью в такой каше машины заглохли и встали намертво. Ситуация была аховая и, может быть, оттого в наших головах прояснилось: стало понятно, что до утра, если ничего не предпринять, мы просто замерзнем насмерть в этой ледяной каше на морозе в сорок три градуса. Напомню моим молодым читателям, что ни мобильных, ни тем более спутниковых телефонов тогда не было. У нас с Куприяновым оставался только один выход: идти пешком несколько километров до лагеря северокорейских бойцов-лесорубов и просить у идейных братьев трактор, который бы вытащил наши "Москвичи" на снежную твердь. Точными координатами лагеря идейных братьев мы не располагали, поэтому просто пошли по дороге, предварительно набрав в унты ледяной воды. На морозе унты покрывались коркой и воду больше не пропускали, зато внутри она постепенно согревалась и становилась теплой.

Так мы шли в кромешной тьме несколько долгих километров, пока не набрели на темный забор с колючей проволокой. Обойдя забор по периметру, мы обнаружили ворота, запертые изнутри. Стали стучать, стуча зубами (сорри за тавтологию). Стучали долго. В конце концов ворота открылись и в проеме показалась корейская голова без шапки. Голова, по счастью, принадлежала переводчику, поэтому человек понял нас с первого раза. На некоторое время он исчез (видимо, консультировался с начальством), а потом распахнул ворота и пропустил нас внутрь. Он по аккуратно вычищенной от снега тропинке привел нас к большому бараку. Мы вошли. В бараке располагались двухъярусные деревянные нары и две печки, помещенные в песочницы с песком. Было тепло, даже жарко. Идейные братья уже не спали и сбились в довольно большую кучу вокруг одной из печей. Все уставились на нас с Куприяновым. Допускаю, что увиденное ими производило неслабое впечатление: в инее, с сосульками на носах и шапках, с шарами ледяных наростов на унтах, с безумным блеском в покрасневших от бессонницы глазах мы выглядели существами, незнакомыми с трудами Ким Ир Сена, что для наших лесорубов было идентично частному визиту марсиан.

Подождав, пока сосульки у меня под носом растают, Куприянов взмахнул рукой и хрипло скомандовал: "Давай!" Я снял шапку, громко высморкался в шарф и открыл рот. То, что полилось из этого рта и лилось в течение как минимум пятнадцати минут (с перерывами на перевод), теперь можно было бы смело назвать параноидальным бредом. Выражения типа "великий вождь товарищ Ким Ир Сен" или "и лично товарищ Леонид Ильич Брежнев" были самыми невинными и задушевно-лирическими в моей насквозь идиотской речи. Даже Александр, слышавший к тому времени немало трансляций со съездов и пленумов ЦК КПСС, глядел на меня изумленным взглядом, слегка приоткрыв рот. Закончил я, как и начал, весьма фигуристо, свернув весь этот коммунистический интернационал на немедленное выделение нам, идейным братьям, трактора с трактористом для немедленного же спасения нас, идейных братьев, от неминуемой гибели, которая повлекла бы триумфальное торжество империалистических кругов.

Я закончил. Куприянов не сориентировался и в полной тишине хлопнул в ладоши два раза. Я напряженно вглядывался в эти узкие глаза напротив. Калейдоскопа огней там не обнаруживалось. Александр дал вторую отмашку. Я повторил всю эту хрень заново. Результат оказался тем же.

Что было делать? Первым догадался Куприянов. Все-таки не зря он провел трудное детство в интернате на Нижнем Амуре: естественные человеческие инстинкты, незамутненные идеологическими догмами, еще не умерли в его полнокровном писательском сердце. Он снял с руки часы "Слава" и высоко поднял их над головой. "Это трактористу, - сказал он. - Кто хочет поехать с нами?" Легкий стон прошелся по рядам идейных братьев-лесорубов. Я понял, что он нащупал единственно верную дорогу к душам детей большого Кима и снял с запястья свои часы. Когда Куприянов поднял над головой мешочек с лекарствами, которые мы предусмотрительно захватили с собой на случай мучительной смерти, сидевший с краю проводник идей чучхе поднялся, быстро затолкал в карманы черной рваной телогрейки наши часы, мешочек с лекарствами и решительно направился во двор к стоявшему там трактору. К полудню мы были спасены.

А к вечеру того же дня опять увязли в ледяной каше. Куприянов растолкал меня, мертвецки спавшего на заднем сиденье "Москвича". "Идем толкать", - потребовал он. Умом я понимал, что надо идти толкать. Но все остальное в моем организме ответило ему полным отказом, причем в грубой форме. Он вылез на мороз и с ненавистью хлопнул дверью.

Прошло немало лет. Но всякий раз, когда я думаю о том, почему он может быть главным редактором, а я не могу, вспоминаю этот хлопок дверью на бамовском перевале. Это и по сию пору самый короткий и убедительный ответ на мой вопрос.

 

Правила жизни Александра Куприянова

Текст: Валерий КОНОВАЛОВ

Он руководит «Вечерней Москвой», пишет романы и сплавляется по таёжным рекам

 

Почти одновременно вышли три книги писателя Александра Купера. Одна из них — остросюжетная повесть «Таймери» — завершается текстами православных молитвословий. И это не случайно. Поиск веры занимает в книге важное место. Так же, как и в жизни самого автора.

Купер — это литературный псевдоним главного редактора газеты «Вечерняя Москва» Александра Куприянова. Его повести, романы, киносценарии выходят в таких известных издательствах, как «Время» и «Художественная литература», на телевидении готовят экранизации его произведений. Как удаётся совмещать руководство большой ежедневной газетой с таким плодотворным творчеством? С этого начался наш разговор.

Рецепт Виктора Астафьева

— Когда 25 лет назад Виктор Петрович Астафьев прочитал мою повесть «Жук золотой» про детство, он мне сказал: тебе пора заканчивать свои путешествия и гулянки, надо садиться и работать, причём каждый день. С тех пор у меня и выстроился определённый образ жизни со своими жёсткими правилами. Для кого-то они, может быть, глупые, но для меня основополагающие.

Прежде всего отказаться от всех вечеринок. Как газетчик, тем более главный редактор, ты можешь каждый день ходить на презентации, но это отнимает время и выбивает из колеи, а писать надо на свежую голову. Встаю я рано. Летом в пять утра. Погулял с собакой в лесу и полшестого за стол. Каждый день до девяти часов, до электрички в Москву, сижу и работаю. Домой вечером еду уже на машине и по дороге переключаюсь с газетной жизни на литературную: изучаю в компьютере материалы для книг, которые пишу. И где бы ни был, не трачу себя на посторонние вещи, а работаю: компьютер всегда со мной.

Почему олигарх начинает молиться

— В основе моей повести реальные события. И главный герой Демичел — это реальный человек. Он был олигархом и на каком-то этапе осознал свои большие задолженности — и перед близкими людьми, и перед территориями, которые осваивал, и ещё перед многими и многим. Так начался его драматический последний путь. И апофеоз этой таёжной драмы — смертельный по­единок человека с гигантским тайменем — тоже не выдумка. Я сам занимаюсь сплавами уже 40 лет. Мне приходилось спасать гибнущих людей. Однажды мы везли покойника. Видел могилы погибших на речных порогах: их нельзя было доставить и хоронили там же. В экстремальных ситуациях острее чувствуешь таинство жизни, смерти и рождения. Как ведёт себя человек в этих обстоятельствах? Демичел — человек блуждающий, ищущий. И он вдруг начинает мучительно вспоминать молитву «Отче наш», обращается к истокам веры. Слова молитвы всплывают из самых глубин.

Баптистка, партизан и комсомолка

— Моя бабка была баптистка, а дед, Кирилл Ершов, революционер, он потом ещё партизанский отряд организовал. Бабка заставляла меня с детства молитвы учить и Библию читать. А мама уже была комсомолкой. Правда, в партию не вступала осознанно, хотя в последние годы была председателем сельсовета. И у них с бабкой постоянно возникали распри: носить ли мне, например, пионерский галстук и т.д. А вот крестик на верёвочке у меня всегда был на шее, сколько себя помню. Только откуда он, не интересовался. Потом, когда мамы не стало, я спросил у старшей сестры Галины: я крещёный? Она сказала, что именно мама меня совсем маленького возила в Николаевск-на-Амуре, а там была церковь.

Уже сильно взрослым, лет пятнадцать назад, я приехал в Николаевск и пришёл в церковь. Хотя выяснить что-то надежды было мало: церковь там несколько раз горела, что могло остаться? Молодой священник полез на антресоли, вытащил огромное количество церковных книг. Нашёл нужный год, прикинули месяц: родился в июле, но так быстро крестить не могли. И нашёл запись за ноябрь: крещён!

Происшествие на Шантарах

— В этом году я собрался летом на Шантарские острова в Охотском море. Там заказник красивейший. Мой отец когда-то там зимовал и писал оттуда маме письма. Попасть туда непросто, но разрешение я получил.

А перед этим встретился со своим родственником. Это муж моей сводной сестры по отцу. Он капитан на речном судне. «Ты что, — спрашивает, — на Шантары собрался? Вот что, Санька, не знаю, веришь ты в Бога или нет, но вот возьми, что-то у меня на сердце беспокойно». И протягивает мне складень из трёх иконок. Я взял. А потом происходит трагическая история, о которой много писали. Вертолёт, на котором я должен был лететь, разбился, несколько человек погибли, а меня в последний момент морем отправили на точку.

Часто советуюсь с митрополитом

— Мне давно стало понятно, что после слома прежней жизни ничего более ценного и крепкого, чем Русская Православная Церковь, у нас не осталось. Меня сама жизнь неизменно выводит на церковных людей, среди которых ни одного не было, кого бы я не уважал.

И всё происходило будто само собой. Когда я руководил «Экспресс-газетой», мне актёр Стас Садальский, который тогда у нас сотрудничал, вдруг сказал: «Надо редакцию освятить». Я удивился: кто же такую газету освятит? А он своё: «Давай зайдём». Там рядом храм Тихвинской иконы Божией Матери. Зашли, познакомились с отцом Владимиром, настоятелем. Он посмотрел на нас, на газету, узнал, что есть у нас люди, которые тянутся к вере, и согласился. Потом мы с этим храмом очень сблизились. Даже нашли с Володей Сунгоркиным, главным редактором «Комсомолки», средства на новые колокола.

А «Вечёрку» освящал уже митрополит Климент, руководитель Издательского совета Патриархии. Мы тогда начали издавать совместную серию книг о вере, печатали проповеди владыки в газете и стали получать огромное количество откликов, увидели, что читателям это нужно. Мы с ним почти одногодки и сходимся в оценке многих явлений и проблем. Я с владыкой советуюсь по разным делам, и он очень точные, часто неожиданные, вещи мне подсказывает.

 

 

Тройной удар Купера

Он не стал капитаном, но стал адмиралом газетных полос

текст Никита КУТУЗОВ

Литературная газета  № 44-45 (6531) (12-11-2015)

Творческий вечер Александра Куприянова, пишущего под псевдонимом Александр Купер, стал заметным событием в художественной жизни Москвы. В этом году увидели свет три его романа: «Надея», «Не мой день» и «Таймери». Такой «тройной удар» нельзя было не заметить, даже в наше трудно проницаемое время. Тем более что романы Александра Купера настолько своеобычны, что, начав чтение, гарантированно закончишь его.

Сам Куприянов, репортёр с огромным стажем, лучше, чем кто-либо, знает, какое значение имеет форма, как она способна выгодно представить содержание или наоборот, попросту говоря, угробить интересные сюжетные идеи. Наверное, поэтому творческий вечер был выстроен как художественное произведение со своими интригами, кульминациями и неожиданными ходами. Началось всё с шоу барабанщиков, которое своей неуёмной энергией буквально вынесло виновника торжества на сцену. Ведущие Руслан Орехов и Наталья Шумак объявляют вечер открытым… Все понимают, что сейчас перед ними развернётся грандиозное действо. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты… В пору зрелости это утверждение вернее верного. Ведь друзья всю жизнь формируют тебя, а ты формируешь их. Купер первым делом представил своих товарищей, которые собрались разделить вместе с ним его триумф. Всё это мегаперсоны отечественной журналистки и культурной жизни. «Представлю наших гостей: мой первый редактор Нина Лошкарёва, писатель Валерий Шульжик... С моей дальней родины – гордость нашего дела Борис Резник. Владимир Мамонтов, Владимир Крысин, Геннадий Бочаров... Я горжусь, что когда-то работал с этими людьми», – сказал Купер. Также поздравить Купера с выходом книг пришли Юлий Гусман, Леонид Жуховицкий, Валерий Зеленогорский, Бари Алибасов, Владислав Фронин, Игорь Коц. Они, как и другие гости вечера, посмотрели фильм об Александре Куприянове, где тот высказал свои главные мысли о смысле жизни и творчества. «Свой человек – это человек, который никогда не предаст тебя, человек обязательный, – уверен писатель. – Свой человек всегда знает, когда нужно прийти на помощь, его не нужно звать. Кроме того, друзьям – настоящим – не надо объяснять, что такое «чёрное и белое», они понимают сразу, интуитивно».

Когда артист театра и кино Антон Шагин вышел на сцену, стало очевидно, что пришло время послушать прозу Купера. Действительно, прозвучал отрывок из романа «Надея». Проза на слух – это всегда лакмусовая бумажка, тест на музыкальность. Проза Купера его прошла успешно.

Выступившие на вечере делились своими ощущениями от творчества и личности Купера, от его журналистской и редакторской деятельности, от многолетнего общения с ним. Лев Новожёнов подчеркнул, что возглавляемая Куприяновым «Вечерняя Москва» какая угодно, только не скучная. И это безусловная заслуга её руководителя. Максим Замшев высказал предположение, что самая сильная сторона прозы Купера – это вызываемое в читателе сострадание героям, даже к не самым симпатичным. Борис Резник удивился тому, что язык романов Купера совсем не газетный. Геннадий Бочаров уточнил, что этот качественный отрыв от репортёрского стиля Купер обретал с годами. И последние романы доказывают, что он его окончательно обрёл. Прекрасным подарком всем собравшимся стал романс на стихи Екатерины Рощиной, иллюстрирующий события романа «Надея». Вышедший на связь из поезда Юрий Лепский пожелал, чтобы творческий вечер скорее перешёл в творческую ночь и творческое утро. Добавим о себя: пусть это повторяется бесконечно. Ведь в непрерывности творчества – подлинная писательская жизнь…

 

 

 

Романтизм житейских черт

Текст Максим ЗАМШЕВ

"Литературная газета", № 39 (6527) 

Проза Александра Купера ворвалась в современный литературный контекст довольно неожиданно, существовала в нём непредсказуемо и, найдя свою нишу, заняла её прочно и комфортно. В текущем году Купер порадовал своих поклонников новыми книгами. Ну что же! Наведём на них наш объектив и попробуем разобраться, что за явление перед нами. Сразу скажу, что, на мой взгляд, сила творческого метода Купера в том, что его реализм лишён даже минимального намёка на художественную условность, призванную упростить и адаптировать для читателя описываемые события. Это реализм, нацеленный на пристальность, на пересиливание унылости открывающихся картин и замены их на нечто эксклюзивное, по-новому рассмотренное, и только под этим взглядом обретающее настоящие качества. В изобретательности Купер иногда даже соревнуется с самой реальностью, не обращая никакого внимания на не бесспорный камертон ныне модной документальности, а подчас и псевдодокументальности.

 


Роман «Не мой день», выпущенный издательством «Художественная литература» в этом году, – это объёмное и полифоническое повествование, населённое весьма узнаваемыми, но в то же время загадочными персонажами. Сюжет довольно прихотлив. В его основе события, происходящие в небольшом подмосковном городке Зачекинске, в результате постсоветской чехарды превратившегося в площадку для выгона бандитских группировок, коррумпированных милиционеров, деклассировавшихся и социально шалящих интеллигентов. Главных героев – бывших школьных учителей интеллигентов Купера и Карлова – волны вседозволенности вынесли на берег полного отсутствия самоидентификации, и они принялись судорожно обустраиваться на этом дикарском берегу. Пересказывать все приключения героев нет резона. Ведь они не столько формируют сюжет, сколько создают авторскую картину мира – объективную, динамическую, увлекательную и в то же время отталкивающую. Надо сказать, что события автор разворачивает мастерски. Постепенно, как пазл, фрагмент за фрагментом, складывается вселенная этого романа. И несмотря на то что в ней заправляют бандиты и представители сомнительной богемы, она не лишена авантюрной привлекательности. Купер с настойчивостью психологиста пытается докопаться до того, как обычные подмосковные мальчики становятся авторитетами криминального разлива и как школьные учителя превращаются в картёжников и продавцов крайне сомнительного гуманитарного продукта не менее сомнительным покупателям. (По сюжету Купер и Карлуша держат крайне успешный сайт стихотворной матерщины.) К прямым выводам на сей счёт автор читателей не подводит, но в их сердцах рождаются скорее жалость и сострадание, нежели ненависть и отвращение. Особый колорит тексту придают глухонемые красавицы героини, также ставшие частью криминального мира, но всё же находящиеся в поисках своей человеческой сути, несмотря на предлагаемую бесчеловечную обстановку. Этот приём можно назвать выдающейся авторской находкой, придающей роману объём и особую литературную органичность. Он отсылает нас к классике XIX века, особенно в части её страдательной актуальности и внимания к тем, кто выпадает из социальной парадигмы. Но если героини прошлого мучились от унижений, то нынешние берутся… за оружие. Здесь есть над чем поразмышлять читателю, любящему непредсказуемые аллюзии. Не мы такие – жизнь такая… Подмена себя настоящего на себя приспособившегося – больная тема для Купера. Он изучает её в романе подробно и со всех сторон. И полное сходство имени героя и творческого псевдонима автора – это попытка саморазоблачения человека, встретившего катаклизмы девяностых в возрасте ранней зрелости. Отмечу, что в этом саморазоблачении есть и ненавязчивая симпатичная ирония, создающая нужную для понимания замысла атмосферу.

Одной из главных композиционных скреп романа является съёмочная площадка, где американцы снимают кино о русской жизни. На этой площадке много чего творится – лирического, страшного, анекдотического, нелепого. Но что бы на ней ни творилось, в ней зашита основная метафора романа. Наша жизнь – кино? Кино, снятое американцами? Или навязанная американцами быль? И почему мы оказались такими, что нам так легко смогли что-то навязать? Эти вопросы, далеко не единственные из затрагиваемых автором, долго не позволяют забыть его текст. Герои и коллизии оставляют в памяти ощутимые следы... А это неотъемлемое качество серьёзной и зрелой прозы.

Творческие ракурсы Александра Купера разнообразны. Он не замыкается на одном удачном сочетании приёмов, постоянно ища новые формы выражения. «Надея» – это кинороман с курсивом, хором и оркестром. Жанровая характеристика не только довольно оригинальная, но и настраивающая на определённый лад. Я уже писал, что и в романе «Не мой день» кинематографическая тема занимает немалое смысловое место. Но там это реальное, происходящее в самой сюжетной гуще и съёмки. А в «Надее» автор балансирует между изобразительной прозой, киносценарием, пьесой. В этом синтезе он ищет момент сделать невозможное возможным, увидеть время не линейным, а чувственно объёмным и исторически одновременным. Для этого действие первой серии (именно так называются у Купера части) помещается в старую усадьбу с длинной и прихотливой историей, где тени способны оживать. Это деревенский дом молодой телеведущей Надежды (Надеи), влюблённой в пожилого представительного нефтяника Юрия и желающей уединиться с ним в этом в уютном сельском гнёздышке. Тогда там появляется загадочный и угрюмый старик… Вскоре выясняется, что старик – это отец героини, которого все считали пропавшим пять лет назад и даже не удосужились удостовериться, жив он или нет, пока тот пребывал в больнице для умалишённых (старик болен амнезией). Это событие щемящей и дисгармонирующей нотой обнажает всю изнанку проржавевшей жизни современных городских жителей. Перед нами разворачивается ретроспективная история семьи во всей её трагической цельности и в то же время разрозненности. Автор создаёт живописные, зримые картины происходящего, оставаясь верным жанру киноромана. Читатель также узнаёт, что когда-то в этом доме бывали знаменитые люди, в жизни которых кипели такие же нешуточные страсти. А принадлежала усадьба Михаилу Бакунину, знаменитому революционеру-анархисту. Время от времени автор рисует картины появления героев, заставляя воображение читателя работать на полную мощь. Куперу удаётся создать яркие образы. В первую очередь это Надея – современная женщина, мечтающая о женском счастье в его чистоте, но вынужденная в итоге принять правила игры и искать это счастье не на виду, а в потаённых углах. Это, с одной стороны, сильный, с другой – как часто бывает в жизни – колеблющийся характер, часто делающий выбор в пользу удобства, а не правды. Юрий, немолодой возлюбленный Надеи, – человек сформировавшийся и внешне успешный, но сам не знающий, как близко от него дышит иная, неблагополучная жизнь. И конечно же, Кирилл Вязов, тот самый старик, профессор-лингвист, никому не нужный и в то же время всем необходимый. Вторая часть (серия) киноромана посвящена ему и его любви. Именно из-за этой любви он ушёл от жены и в итоге потерялся, в прямом и переносном смысле. Здесь становится понятно, почему в подзаголовке Купер обозначает в жанровых характеристиках неведомое «с курсивом». Курсивом выделены дневники профессора и дневники его подруги. Купер так умело их стилизует, что абсолютно веришь в интимность и первородность этих записей. Ведь чаще всего человек бывает самим собой, когда его никто не видит, а пишет полную правду, когда уверен, что её никто не прочтёт: «Наташа устаёт ездить в метро, устаёт не от давки, а от людей. я хорошо её понимаю. с нами всеми что-то случилось… ненависть и гордыня овладела людьми. А была ли она мудрость народ».

Фактически это роман об изнанке каждого человека, которая в любой момент может вывернуться наружу и стать подлинным лицом. И вовсе не обязательно эта изнанка хуже всем известного, нескрываемого облика. «Надея» – это скерцо на чёрных клавишах, своеобразная литературная пентатоника, где каждый звук-кадр ожидает того, что кто-то вот-вот соскользнёт и возьмёт белую клавишу, нарушив стерильное чередование тонов. В романе много лирических печальных станиц, он насыщен и психологическими ходами, и достоверными деталями. Тема предательства – ключевая, но решается она не в лоб, а с большой долей деликатности. Купер словно утверждает: мир так сложен и многообразен, что познать его можно, только пытаясь правильно пристроить каждое обстоятельство в свою жизнь, как игрушку на новогоднюю ёлку. Тем, кто пытается жизнь изменить и сломать, почти никогда не удаётся её познать. И когда на участке Вязовых появляются бурильщики, мечтающие напасть на «семейную скважину», в итоге на неё нападающие, дом вскоре сгорает. В этом много литературоцентричных отсылок, одна из них (самая явная) – к чеховскому «Вишнёвому саду». Роман не только постоянно улетает в прошлое, не стесняясь любых расстояний (от юности героев до бакунинских времён), но и оставляет за собой открытое пространство. Ведь ни одна история не кончается навсегда. Она лишь освобождает место для новой. И каждая новая будет в итоге рассказывать о зыбкости человеческого счастья.

 

В повести «Таймери», так же, как и «Надея», увидевшей свет в издательстве «Время», Купер отдаёт дань жанру философской притчи. Сам автор в предисловии признаётся, что повесть была написана по заказу английского издателя. Но рискну предположить, что писатель далеко вышел за рамки привычной англосаксонской традиции. Главный герой, названный по авторской воле Димичелом, – олигарх, который бежит из благоустроенного мира и поселяется где-то в суровых краях. Место и время действия весьма условны. Автора интересует не точность деталей, а верность подтекста, верность линии борьбы, которую человек ведёт с самим собой, причём это второе «я», которое необходимо победить, выражается в самых разных обличиях. В «Таймери» оно становится сильной и опасной рыбой. Герой сталкивается с ней, оказавшись с возлюбленной и сыном в глухом месте, на маленьком таёжной реке, где нет ни цивилизации, ни возможности с кем-либо связаться. Борьба его ждёт нешуточная. Из всей прозы Купера эта повесть самая символически зашифрованная, но зашифрованность эта не ложно глубокомысленная, а захватывающая, изобилующая резкими поворотами. Северные пейзажи выписаны без банальностей и клише, с глубоким знанием взаимного притяжения человека и природы.

Купер – несомненный романтик. Его волнует категория особенного. Это особенное он ищет, создаёт, исследует, восхищается им, как живописец пробует найти для него нужные краски, как кинематографист смотрит на него с разных ракурсов. Он не встаёт в позу судьи, поскольку понимает бренность всего земного и особенно человеческой жизни. Рассказанные им истории диковинные, но на них нет ни малейшего следа искусственности. Он преодолел стеснение перед жизнью, и выяснилось, что когда глаза открыты широко и ясно, даже существующие в реальности мерзости в твоём окоёме теряют весь свой омерзительный запал. Его романтизм реалистичен, он бьётся с угловатым натурализмом за гибкую стройность гармонии житейских черт. И побеждает в преображении…

Проза Александра Купера – это проза сложившегося писателя, внёсшего в литературную палитру нашего времени важнейший мазок, плотный, заметный и богатый на оттенки. Купер избегает схематичности, не стремится встроиться в формат, текст для него – это поле для бесконечного поиска смыслов. И в этом поиске – главный смысл его прозы.

 

Следопыт о могиканах

Текст Александр ЕВСЮКОВ 

Литературная газета № 24 (6602) (21-06-2017)

Новая книга Александра Купера (литературный псевдоним известного журналиста и писателя Александра Куприянова) со странным на первый взгляд названием «Saudade» посвящена жизни современной российской деревни. Деревни географически совсем не далёкой от столицы (соседняя область), но по многим признакам выглядящей, как другая планета.

Сам термин «Saudade» (саудади) португальского происхождения и в преамбуле к роману объясняется, как «пронзительная печаль от понимания того, что тот, по кому ты скучаешь, возможно, уже никогда не вернётся. Эмоциональное состояние, которое можно описать как сложную смесь светлой грусти, ностальгии по утраченному, тоске по неосуществимому и ощущение бренности счастья. Саудади ассоциируется с очищающей душу любовью».

Но к этому состоянию нас ещё приведёт финальный поворот сюжета, а вначале действие развивается неторопливо, окрестности выглядят пасторально, а персонажи запоминаются как подмеченными колоритными чёрточками характеров и отдельными недостатками (вроде привычного пьянства и тревожащей окружающих иностранной неотмирности), так и человечностью и неприкаянностью почти каждого деревенского жителя.

Хроники начинаются с того, что художники Василий Егоров и Рая Дубравина перебираются в деревню Урлово и начинают обживать дом Раиной бабушки Матрёны Филипповны, которой стало уже не под силу управляться с домашним хозяйством. Сюда коллег-супругов привлекают не только свежий воздух и размеренность жизненного ритма, но и новые впечатления, способные подпитать их творчество: «…из комнаты Раи на втором этаже была хорошо видна радуга, которая возникала всякий раз после дождя. Без радуги Рая не могла бы создавать свои замечательные иллюстрации для детских книг. Согласитесь, радуга на компьютере и радуга над рукотворным озером – разные».

А вот так прочувствованно рассказывает автор о поездке за местной ягодой – куманикой: «Пахло прелой листвой, хвоей, грибами и мокрым папоротником. Тот особый запах, который заставляет таёжного человека перейти на особый шаг. Не трещать ветками, обходить валежины и осторожно ступать по мхам. Лес манит».

Среди персонажей романа – этаких могикан деревни Урлово – выделяются политически подкованный тракторист Яшка Стограмм, совестливый егерь Гоша Панкратов по прозвищу Чаттерли, главврач психдиспансера Эсфирь Самойловна Айзензон (она же Айзензониха) и испытатель Витор Криштиану Палмейро (он же деревенский дурачок Витька Саудадин), «приблудившийся» в деревню из Питера. У каждого из них свой характер, своя история, свой взгляд на жизнь.

Также на протяжении книги автор ведёт игру смыслов с маской рассказчика: оказывается, что урловский следопыт-хроникёр Александр Купер собирает материал по заданию главного редактора газеты «Вечерняя Москва» Куприянова А.И.

Во второй половине книги к традиционной реалистической канве примешиваются фантастические элементы: над деревней, как спасители от местного Апокалипсиса, объявляются инопланетяне, а погибшие обретают вторые жизни в обликах лесных зверей, а один из них даже обретает право голоса: «Благодарение Создателю! Он переселил мою душу в ежа. <…> в первую очередь мне нужно было отыскать её, мою любимую...».

Определённой особенностью творческого метода автора видится стремление чрезмерно всё разъяснить, дополнительно указать читателю на очевидные ассоциации. Тут и краткий пересказ романа Д.Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей», и не единичные пояснения вроде: «Порвал колбасу, как Тузик грелку. Есть такое выражение». Предположу, что большинство жителей нашей страны такое выражение слышали, а многие из ныне поредевшего читательского братства сколькими-то годами раньше жадно проглотили и запомнили книгу Лоуренса.

Однако в целом перед нами книга, вместившая в себя интересное и остросовременное смешение жанровых направлений и стилистических особенностей: реалистического и фантастического, публицистики и лирики, рационального и по-человечески трогательного.

 

Тоннель в конце света

Той ночью на том проклятом перевале мы угодили в 1939 год, в нашу страшную историю

Текст Юрий ЛЕПСКИЙ

"Родина" 1 апреля 2018 г.

В середине 1970-х нынешний главный редактор "Вечерней Москвы" Александр Иванович Куприянов был просто Саней Куприяновым - юным и довольно нахальным журналистом хабаровской молодежной газеты, где работал и ваш покорный слуга. Однажды спецкоровские тропинки привели нас в довольно странное место на трассе только начинавшей строиться Байкало-Амурской магистрали. Это был заброшенный тоннель на перевале Дуссе-Алинь. Западный портал его был забит льдом, а вокруг восточного можно было обнаружить предметы, назначение которых нам в ту пору было не совсем понятно. Ну, например, зачем нужны были покосившиеся деревянные вышки, напоминавшие пожарные? Зачем тут валялись две-три тачки со сгнившими ручками и тяжелыми проржавевшими чугунными колесами? Почему в траве были рассыпаны почерневшие алюминиевые ложки, изогнутые и скрученные неведомой силой? Что за странное кладбище из сотен покосившихся, наспех сколоченных деревянных крестов распространилось на подножье сопки? Кому нужны были ржавые мотки колючей проволоки?..

Ни он, ни я не знали в ту пору, что все, увиденное нами, представляло собой остатки лагеря НКВД, стоявшего здесь в 1939 году. Лагеря, где за баланду вкалывали настоящие рабы ХХ века - заключенные, осужденные по пресловутой 58-й статье. Они массово гибли здесь от непосильной работы, болезней и издевательств вертухаев. Судьбы их безвестны и по сей день, останки их, наскоро зарытые в мерзлый грунт, давно запаханы мощными бульдозерами, как мусор на свалке. Они и были мусором для долголетнего режима Ульянова-Джугашвили (не пора ли назвать этих "героев" своими именами?).

Мы узнали об этом много позже. И все-таки что-то недоброе, грозное и мрачное ощутили уже тогда на перевале Дуссе-Алинь.

Этого предчувствия хватило, чтобы Александр Куприянов написал о том лагере роман под названием "Истопник".

 

А в 1979 году мы снова проехали с ним через Дуссе-Алинь. Причем на "Москвичах". В январе. По бездорожью. Это называлось журналистским автопробегом по Восточному кольцу БАМа. Тогда нам казалось, что мы в своем уме. Александр был командиром пробега, а я - комиссаром. До Комсомольска-на-Амуре мы добрались вполне успешно, но дальше начались проблемы. Морозы за сорок градусов выдавливали на поверхность зимника воду, она ломала наст и превращала узкую дорогу в жидкую непроходимую кашу.

Однажды ночью в такой каше машины заглохли и встали намертво. Стало понятно, что до утра, если ничего не предпринять, мы просто замерзнем насмерть на морозе в сорок три градуса. У нас с Куприяновым оставался только один выход: идти пешком несколько километров до лагеря северокорейских бойцов-лесорубов и просить у идейных братьев трактор, который бы вытащил наши "Москвичи" на снежную твердь.

 

Да, в ту пору на территории Хабаровского края геройствовали бойцы трудовой армии Северной Кореи. По специальному соглашению с советскими властями они рубили дальневосточный лес и вывозили его к себе на родину. Жили в тайге, в резервациях, огороженных заборами с колючей проволокой. Поговаривали, что за заборами располагались бараки с нарами. Но что там было на самом деле - мало кто знал, даже из местных журналистов: общение с лесорубами из КНДР не наказывалось, но и не поощрялось партийными властями. Иногда в морозный день на бамовской дороге можно было встретить допотопный советский автобус, сквозь крышу которого была просунута настоящая железная печная труба. Труба дымила вовсю, и это означало, что внутри автобуса топится буржуйка - единственный классовый враг, приносивший пользу корейскому пролетариату.

... Точными координатами корейского лагеря мы не располагали, поэтому просто пошли по дороге. На морозе унты покрывались коркой и воду больше не пропускали, зато внутри она постепенно согревалась и становилась теплой.

Так мы шли в кромешной тьме несколько долгих километров, пока не набрели на темный забор с колючей проволокой. Обойдя забор по периметру, мы обнаружили ворота, запертые изнутри. Стали стучать, стуча зубами (сорри за тавтологию). Стучали долго. В конце концов ворота открылись и в проеме показалась корейская голова без шапки. Голова по счастью принадлежала переводчику, поэтому человек понял нас с первого раза. На некоторое время он исчез (видимо консультировался с начальством), а потом распахнул ворота и пропустил нас внутрь.

В большом бараке располагались двухъярусные деревянные нары и две печки, помещенные в песочницы с песком. Было тепло, даже жарко. Идейные братья уже не спали и сбились в кучу вокруг одной из печей. Все изумленно уставились на нас с Куприяновым. Подождав, пока сосульки у меня под носом растают, Куприянов взмахнул рукой и хрипло скомандовал: "Давай!" Я снял шапку, громко высморкался и открыл рот. То, что полилось из этого рта и лилось в течение как минимум пятнадцати минут (с перерывами на перевод), теперь можно было бы смело назвать параноидальным бредом. Выражения типа "великий вождь товарищ Ким Ир Сен" или "и лично товарищ Леонид Ильич Брежнев" были самыми невинными и задушевно-лирическими в моей насквозь идиотской речи.

Закончил я, как и начал, весьма фигуристо, свернув на немедленное выделение нам трактора с трактористом для немедленного же спасения от неминуемой гибели, которая повлекла бы триумфальное торжество империалистических кругов.

 

Я закончил. Идейные братья молчали. Я повторил все заново. Результат оказался тем же.

Что было делать? Первым догадался Куприянов. Он снял с руки часы "Слава" и высоко поднял их над головой: "Это трактористу, - сказал он. - Кто хочет поехать с нами?".

Легкий стон прошелся по рядам. Я понял, что командир нащупал единственно верную дорогу к душам детей большого Кима и снял с запястья комиссарские часы...

Когда Куприянов поднял над головой мешочек с лекарствами, которые мы предусмотрительно захватили на случай мучительной смерти, - сидевший с краю человек резко поднялся, быстро затолкал в карманы черной рваной телогрейки наши часы, мешочек с лекарствами и решительно направился во двор к трактору.

 

Cправедливости ради замечу, что моя речь все же возымела действие на старшего по бараку товарища Хон Уна, который по нашей просьбе собственноручно написал бригадиру леспромхоза "Уронэ": "Дело в том, что советские товарищи попали в дорожную ситуацию. Прошу оказать всю возможную помощь и перевести товарищей через перевал". Благодаря записке товарища Хон Уна нам был выдан второй бульдозер с таким же лихим бульдозеристом. К полудню мы были спасены.

 

А еще через несколько дней с триумфом прибыли в Хабаровск. Нас чествовали как героев, и мы чувствовали себя таковыми. Но ни одному из нас не пришло в голову, что той ночью на том проклятом перевале мы угодили на сорок лет назад в нашу собственную страшную историю.

В которой не было идеи чучхе, но было много других фальшивых и чудовищных идей...

Вот он, тоннель Дуссе-Алинь в день открытия 2 июля 1977 года. Ваш покорный слуга - слева.

Фото: Юрий Лепский

Мы ничего не могли поделать: наши машины встали. Фото: Юрий Лепский

 

По следам проходчиков Дуссе-Алиньского тоннеля

Текст Ольга КУЗЬМИНА

Газета "Труд", 21 июня 2019 

 

В издательстве «АСТ» вышел в свет кинороман «Истопник». Необычная история, основанная тем не менее на реальных фактах, без сомнения, привлечет внимание тех, кто по-прежнему интересуется малоизвестными страницами прошлого нашей страны — даже сейчас, когда после бурного всплеска общественного интереса к сталинской эпохе тема выродилась в плоские сериалы или вовсе ушла в тину. О том, для чего и почему был написан этот роман, мы беседуем с его автором — известным прозаиком и журналистом Александром Куприяновым.

-Александр Иванович, давайте начнем с простого вопроса. Тема вашего романа, про лагеря, про тех, кто сидел и кто охранял, — известная, местами весьма избитая: Браться за нее после Солженицына или Шаламова — дело неблагодарное и рискованное, ведь сравнения неизбежны. Зачем это вам?

— Понимаю: Молодежь сейчас любит говорить про незакрытые гештальты. Это что-то такое из детства — продолжающее болеть. Есть гештальты и в отечественной истории — те, которые нельзя закрыть. Поэт, кажется, Сергей Островой, в дневниках оставил запись: «Написал о любви — закрыл тему». Но как закрыть тему любви? Вот и в истории некоторые темы не закрываются. У меня есть внуки, и в какой-то момент я понял, что они не знают ничего о том, что происходило в те годы. Слышали что-то, но знанием это не назовешь. А огромные тома «Архипелага ГУЛАГ» они уже в жизни не прочтут. Да и не торкнет их это. Я же родился спустя шесть лет после окончания войн-ы. Многое слышал, кое-что помню, а главное, я могу взглянуть на все это из нашего сегодняшнего дня. К тому же жизнь сама подводила меня к этой теме, возвращала на разных этапах к таким деталям и подробностям, о которых мало кто теперь знает.

— Но недавно известный прозаик назвал историю Дуссе-Алиньского тоннеля, которую вы описываете, выдумкой. Она настолько невероятная, что и вправду больше похожа на вымысел.

— Я знаю, это Юрий Буйда так написал. Прозаик он отличный, но тут ошибся — история эта не выдумана. Я этот самый тоннель увидел 40 с лишним лет назад, причем вместе с собкорами «Правды» Юрием Казьминым и Станиславом Пастуховым. Это была колоссальная эмоциональная встряска! Представьте картину: высоченные деревья, в ветвях которых покачиваются неуклюжие тачки. Их привезли когда-то для зэков, но лагерь закрыли, и тачки просто побросали на земле. За 20 прошедших с тех пор лет деревья поднялись вверх — они вообще на вечной мерзлоте, как ни удивительно, растут очень быстро — и подняли тачки на ветвях в небо. Мы смотрели на них как завороженные...

После той поездки я понял, что мне надо узнать про этот лагерь все возможное. Правда, когда рассказывал про него, мне не особо верили: слова словами, а подтверждения документального не было. Сейчас, к выходу книги, я наконец нашел и документы, и даже фото тех самых тачек — у одного из исследователей этой темы, Зуева.

О Дуссе-Алиньском тоннеле я написал большой очерк в «Собеседнике». И тогда пошла почта — писали свидетели тех событий, бывшие зэки. С некоторыми я в переписку вступил. Они все подтверждали и добавляли деталей. Потом я несколько раз ездил в те места, рылся в архивах: Так что сам роман написался быстро, а вот сведения для него собирались 40 лет. Мне хотелось запечатлеть время, которое я застал, и то, что было передо мной. А разбираться, был ли Сталин просто тираном или еще и маньяком от власти, мне не хотелось абсолютно.

 

— Вы сказали про «что-то такое из детства, продолжающее болеть»...

— Ну да, это как раз тот случай. В девятом классе я на вечную тему «Как я провел этим летом:» написал сочинение «Елизарыч». Ничего не выдумывал — описал знакомого старикана. Елизарыч отсидел 25 лет как врач-вредитель. Его преступление заключалось в том, что он не дал спирта другу на опохмел, и тот умер. Елизарыча я знал — они были знакомы с моей мамой, а потом он помогал геологам, где я его, собственно, и «наблюдал». Это была литературная проба, с нее началось. У меня были фантастические учителя, и это притом что рос я на Нижнем Амуре, ходил в деревенскую школу, а потом в интернат.

— Почему в интернат?

— Это было мудрое решение матери. Отчим мой Иосиф считался сельским интеллигентом, много читал и меня к книгам пристрастил, но, когда запивал (что случалось нередко), гонялся за мной и матерью с топором. Стычки у нас были зверские, вот мама и отправила меня в поселок Маго-Рейд, в интернат, от греха подальше. Представляешь, спустя много лет я узнал, что этот интернат — бывший спецприемник, детдом № 5, в нем-то как раз и могли оказаться и дети тех, кто бил Дуссе-Алиньский тоннель. Еще одна нитка: И какие-то вещи о прежних временах рассказывала местная повариха, тетя Зоя, когда мы ей помогали.

— А что за дети были в интернате?

— Дети охотников, рыбаков — разные. Законы внутренние были жесткими, дрались мы, конечно, но в целом дисциплина выдерживалась корабельная. Дядя Вася Забелин, наш воспитатель — в прошлом морской боцман, так что и терминология соответствовала. Нас было 12 ребят в кубрике, утром дневальный кубрик «сдавал». Мы «тянули палубу» — мыли полы до идеального состояния. Наличие пыли дядя Вася проверял белоснежным платочком — мог провести им в любом месте. Побаивались мы и воспитательницу нашу, Анастасию Владимировну. А вот директор, Владимир Александрович Майер, никогда не орал. Мы его любили. Мне вообще, кстати, до сих пор непонятно, как могло такое случиться, чтобы сегодня учителя ненавидели своих учеников, а ученики — учителей. Дикость просто! Мы, конечно, ангелами и близко не были, но азарт, тяга к творчеству — все оттуда, из той поры.

Я начал собирать гиляцкие, нивхские сказки еще подростком. Для чего, зачем — кто знает? Еще в школе мы в библиотеке помогали книжки реставрировать — ну, подклеивали что-то там, подшивали. А книги стояли на полках так: пониже — простенькие, на средних — авторы хорошие, типа Пикуля критикуемого, но замечательного, а наверху — недосягаемые, самые ценные тома. И библиотекарша тетя Рая нам говорила: кто хорошенько поработает, тому достану книги с верхней полки. Стимул! Там нас ждали Платонов, Толстой, Бунин, Флобер, Мопассан: Так вот, упомянутый уже Елизарыч мне как-то сказал про ту, высокую полку: «Там, Шурка, три метра живой крови:» Я потом только понял, что он имел в виду. Чтобы идти в литературу, надо четко понимать, на какое место в ней ты претендуешь, на какую полку.

— А правда, что вы считаете Виктора Астафьева своим крестным в литературе?

 

— В какой-то мере. Мы в конце 80-х путешествовали с группой чешских сплавщиков по Енисею и заехали к нему в Овсянку. Кстати, он сразу начал называть меня Шуркой — как звали меня когда-то дед и самые близкие. Мы много о чем беседовали, и Астафьев вдруг сказал мне: «Слушай, а ты ведь пишешь? Пришли посмотреть, что есть». У него весь стол был завален рукописями и гранками, но я все-таки набрался нахальства и послал повесть. И месяца через два получил рукопись свою с его правками и разбором. И по пьянке — кому рассказать, немыслимо! — я эту повесть умудрился потерять: мы с другом моим Юрой Лепским забыли ее в такси. На поиски ее были заряжены все окрестные бомжи, но и они не помогли. Потом написал повесть заново — это «Жук золотой», который изначально был назван «Золотым жуком», мой автобиографический роман.

— Слушаю ваши рассказы, и кажется, что жизнь эта, многокрасочная, похожа на клубок: Который мог покатиться совсем в другую сторону.

— Он как раз туда и катился, куда ты намекаешь. И половина моих одноклассников поднялись и вышли в люди, а половина — спились или сели. Туда, в другую сторону, сильно был крен.

— И что вас уберегло, наставило?

— У меня все непросто в семье было. Бабка — баптистка, строгая, жуть. Даст пряник — не дай бог крошка упадет! Дед — беглый каторжник с Сахалина. У него биография мутная: по воспоминаниям односельчан, лучше всех управлялся с лошадьми, читал по-немецки. А книги какие у него были на немецком?! Как воспитать в себе воина: Бабку он увидел на крыльце, они одним взглядом обменялись — и спустя месяц он ее со своим другом Айтыком Мангаевым натурально выкрал. А потом ползли на коленях по улице к бабкиным родителям — прощение вымаливали. Любовь случилась с первого взгляда — и всю жизнь ведь прожили! Когда сгнивший дом деда и бабки разобрали, нашли под полом ложку серебряную, явно дедовскую. С немецкими вензелями: Гусар, офицер, он вроде бы и сел за убийство на дуэли. А потом — «перекрашивался» бесконечно: то в анархистах ходил, в армию Тряпицына вступил, а потом стал большевиком.

А с другой стороны, с отцовской, у меня родня, судя по всему, морские да флотские люди. Говорят, Куприяновы дальневосточные все от одного предка пошли, и даже залив Куприянова — вроде как в честь моего дальнего родича. Вот так, от всех предков по чуть-чуть я и насобирал разного. И амбициозного, и романтичного, и авантюрного, и даже что-то от трудоголика. Разношерстная, с непростыми историями родня заложила во мне и двуличие определенное, это от совмещения очень разных и даже противоречивых черт. Я никогда не скрывал, что тщеславен и честолюбив, но при этом не был банальным карьеристом. А в «Комсомолку» когда-то страшно хотел пробиться не потому, что это было престижно, а потому, что там работали профессионалы высшей пробы. Вот и сейчас: вроде стараюсь из сегодняшнего дня не выпадать, но прошлому верен.

Все это вместе как-то и сбивало с дороги, но и от пути дурного спасало. Я не в самообольщении живу и знаю себе цену. У меня есть ориентиры, я много и быстро пишу, но лишь потому, что долгие годы нарабатывал этот багаж.

 

— Получив несколько литературных премий, начав печататься уже под своей фамилией, а не под псевдонимом Купер, вы начали вливаться в современный литературный процесс? И вообще, он сейчас есть или все умерло, как полагают некоторые?

— Нет-нет. Процесс идет, но в первую очередь за пределами Москвы. Там встречаются ярчайшие писатели, но мы плохо их знаем, поскольку тут, в столице, скорее присутствуют междусобойчики. Литпроцесс не может завершиться, несмотря на большие потери последнего времени, еще живы писатели той, прежней плеяды. Меня не пугает то, что появилась коммерческая литература — пусть будет и она. Меня раздражают откровенные ремейки и их восхваление на фоне печально короткой памяти. Прекрасная «Зона отчуждения» — крики, овации! Но Распутиным было написано «Прощание с Матерой». Точка! А крики и стоны по поводу «Географ глобус пропил»? Бога ради, пусть он будет. Но все это давно написал и препарировал Вампилов, все эти болезненные страдания интеллигента: Кто-то может сказать, что в мире существует всего 20 сюжетов, но в том и труд писателя — выхватить кусок времени, показать его таким, каким он запомнился лично ему.

Сегодня литература затачивается на описание отклонений от человеческой сути, извращений человеческой души и нравственных подлостей. Все это есть, безусловно, но главное же — не в этом, главное — в осмыслении происходящего вокруг. Писатель — это тот, в чьи виски бьются злые пульсики, и нет сил не написать об увиденном, прочувствованном тобой.

— А писатель ли ты — определяет Союз писателей? Шутка.

— У шума по поводу пустоты, про что мы уже говорили, есть обратная сторона: умерла литературная критика как класс — я о критиках объективных и современных. А они бы и определяли писателей! Но то, что есть сегодня, это заказные пляски под дудочку: надо хорошо о либералах написать — напишут хорошо о либералах, надо похвалить заединцев — похвалят и их. Все не могут писать, как Бунин, да это было бы странным. Но я скажу еще крамольную штуку: мне кажется, Союз писателей не нужен сейчас. Нужна конфедерация, возможно, которая защищала бы интересы писателей — например, отстаивала их права в отношениях с издательствами.

Сегодня-то союзов всяких — тьма, но за писателей никто не борется. Кто борется за права того же Юрия Козлова, русского Кастанеды? Или Кузнецова-Тулянина, писателя блистательного? Никто. И за меня, как за человека литературы, боролись не кто-то где-то при регалиях, а тот же Козлов или Юрий Поляков, которые в нужный момент поддерживали и словом, и советами, и действием. Понимаешь, сегодня произошло ужасное: книгу сбросили с пьедестала, а она, как венец, всегда была на вершине цивилизации. И если ее туда не вернуть, цивилизации придется туго. Уже приходится.

 

«Два капитана» – книга на всю жизнь. Интервью с Александром Куприяновым

Текст: Юлия ГНЕЗДИЛОВА

Журнал "Читаем вместе. Навигатор в мире книг"  2014, №3

– Помните ли Вы первую прочитанную Вами самостоятельно книгу?

– Лет в десять я прочитал «Два капитана» Вениамина Каверина. Эта книга осталась для меня самой любимой на всю жизнь.

– А из более раннего детства?

– Воспоминаний не осталось. У меня была бабушка-баптистка, которая заставляла меня читать молитвы, давала мне Библию. Хорошо помню эту книгу – большая, с гравюрами. Если я отказывался читать, бабушка наказывала, ставила на колени. В повести «Жук золотой» я много рассказываю об этом периоде детства и своей бабушке Матрёне, которая на самом деле была очень интересным и грамотным человеком.

– В Вашей семье много читали?

– Читали все и всегда. Я жил в деревне на Нижнем Амуре. Мама преподавала русский язык и литературу, мы выписывали практически все литературные журналы, которые тогда выходили: «Юность», «Новый мир», «Дружбу народов»… Мама читала сама, давала что-то почитать мне. В школьные годы я учился в интернате. Классным руководителем у меня была Тамара Спиридоновна Скворцова, с которой я переписывался до самой ее смерти. Она одна из тех людей, которые помогли мне сформироваться как личности. Писать я начал рано, и в шестом классе у меня уже были опубликованные стихотворения, а в девятом я входил в краевое литературное объединение, и меня называли в числе трех поэтов, именующихся «надеждой дальневосточной литературы».

– А сейчас у Вас остается время на чтение книг?

– Я живу за городом, поэтому достаточно много времени провожу в дороге. Именно в это время я читаю. Читать в пути серьезную литературу сложно, поэтому стараюсь выбирать что-нибудь более легкое для восприятия. Недавно прочитал роман «Ужин» Германа Коха. Эта книга мне понравилась как читателю, но как профессиональный литератор я увидел «ходули», которые держат роман, хотя мне была интересна сама постановка темы. Автор дает очень простой ответ на заданный им же самим вопрос – яблоко от яблони недалеко падает. В дороге я перечитал и «Анну Каренину» Льва Толстого. К этому меня подтолкнула новая английская экранизация романа, которая мне очень понравилась (я вообще люблю такой модернистский подход). Мне захотелось сопоставить роман и фильм, а для этого потребовалось освежить в памяти текст. «Каренину» я читал в электронном виде, потому что таскать с собой толстенный том неудобно: жизнь заставила обратиться к гаджетам. Интересно, что именно чтение в электронном виде натолкнуло на мысль, что мне бы хотелось поредактировать великого классика. Оказалось, что на экране недочеты текста виднее.

В свободное от работы время я люблю устроиться в удобном кресле, налить себе чашечку кофе и погрузиться в интересную, обязательно настоящую, бумажную книгу. Так, недавно открыл для себя имя писателя-фантаста, которое на самом деле вовсе не является новым для нашей литературы – это Святослав Логинов. Я прочитал роман «Свет в окошке», изданный еще в 2002 году. Он рисует загробный мир, в который попадает герой. Некоторое время назад в романе «Ангел мой» я тоже попытался обратиться к этой теме. Мой герой – полковник спецназа – в конце книги погибает, и его душа проходит мытарства, которые я попытался описать сторонним взглядом. Логинов же по-другому пишет о загробном мире, в котором его герой встречается со всеми ушедшими ранее людьми – с сыном, женой. Меня очень заинтересовала попытка Логинова представить себе не только внеземное существование человека в загробном царстве, но и его осознание некой человеческой ответственности за все, что было совершено.

– То есть Вы читаете и бумажные и электронные книги. А как думаете, смогут ли Интернет и электронные книги окончательно вытеснить книгу бумажную?

– Лишь в определенной части. Тактильное ощущение книги важно для читателя любого поколения, хотя электронный способ чтения очень удобен, этого отрицать нельзя. Не исчезнут и детские книги, потому что при всех гаджетах и виджетах, заполонивших жизнь современных детей, настоящая сказка не умрет никогда.

– А что нужно сделать, чтобы подружить ребенка с книгой?

– Все должно идти из семьи. Если в семье читают и ценят книгу, то это обязательно привьется ребенку. Как отец должен воспитывать сына? Никак. Он просто должен личным примером показывать то, как надо жить.

– Вы начинали как поэт, но сейчас пишете только прозу. Почему?

– Лет тридцать назад в издательстве «Молодая гвардия» готовился к публикации сборник моих стихов, его рецензентом была Римма Казакова. Сборник уже был одобрен к публикации, но в последний момент я передумал. Перед этим мой друг поэт Виктор Еращенко показал мне верхнюю полку своего книжного шкафа, на которой стояли томики Хемингуэя, Кафки, Астафьева, Пастернака, Ахматовой, Цветаевой. Он спросил меня, уверен ли я, что мой сборник сможет встать в один ряд с этими книгами? Я не был уверен, а потому от публикации отказался.

Прозу я начал писать довольно поздно, после возвращения из Лондона, где работал корреспондентом газеты «Комсомольская правда». Именно тогда опробовал новый жанр, который называю роман-таблоид. Это ироническая проза, написанная на документальной основе. Своего рода игра с читателем, позволяющая мне убедить его в правдивости рассказываемого, заставляющая поверить мне. Последний роман, который я закончил совсем недавно, называется «Не мой день». Это заключительная часть криминальной трилогии, куда вошли романы «Лягунда» и «Флейта Крысолова». При этом я вовсе не считаю себя писателем, это звание может быть дано автору только по прошествии времени. Я – литератор и беллетрист.

 

Александр Куприянов: «Из бюджета дают тем, кто достигает чего-то конкретного»

Текст: Алексей ГОЛЯКОВ

Журнал "Инвест Форсайт", 23 июля 2019  

Как поднять практически с нуля издание, которое по всем признакам уже приготовилось было пополнить список «утонувших кораблей» на медиарынке? Как наладить сотрудничество с властью субъекта федерации, сохранив при этом остроту взгляда и независимость в профессиональных вопросах, касающихся освещения жизни крупнейшего мегаполиса? Об этом и многом другом — беседа с главным редактором газеты «Вечерняя Москва» Александром Куприяновым, который дал интервью «Инвест-Форсайту».

Один в поле не воин

— Перезагрузка старейшего московского издания — было бы интересно узнать, как в «Вечерней Москве» пришли к идее и осуществлению действующего на сегодня формата (или, точнее, нескольких форматов), который на данный момент реализует журналистский коллектив ВМ.

— Ну, прежде всего я пояснил бы ряд важных организационных вещей: у нас уже достаточно давно — не газета как таковая, а холдинг, издательский дом. Постоянно в работе огромное количество проектов. И — «две ветви» власти в одинаковых полномочиях: редакция и дирекция. Возглавляют их, соответственно, главный редактор и генеральный директор. Редакция отвечает за контент и кадры; дирекция — за показатели и ход производственного процесса. Такая схема практикуется, замечу, не везде: так, у коллег из «Комсомольской правды» функции главного редактора и генерального директора совмещены в одном человеке, В. Н. Сунгоркине. Но КП уже далеко не первый год частная газета. А у нас издание финансируется Департаментом СМИ и рекламы Правительства Москвы. В контракте концепция, задачи газеты — всё чётко выстроено, исходя из интересов города, интересов Правительства Москвы; мы это и не скрываем.

А теперь что касается перезагрузки, действительно важного поворотного момента в новейшей истории «Вечёрки». Восемь лет назад я был назначен её редакционным директором — в общем-то, как раз для того, чтобы максимально быстро и эффективно перевести издание из одного состояния в совершенно другое.

— Что представляла собой, по вашему личному впечатлению, прежняя «Вечерняя Москва»? С какими трудностями пришлось столкнуться в начале ребрендинга? 

— К сожалению, в тот период «Вечерняя Москва» — любимая не одним поколением москвичей, которая была этаким неизменным домашним, интеллигентным атрибутом, — тихо умирала. Когда я первый раз в качестве нового редакционного директора переступил порог редакции (как сейчас помню, было это 11 мая 2011 года), то обнаружил, что у газеты остаётся около 5 тыс. тиража и фиксируется 15 тыс. посещений сайта за день — и это в тогдашней редакции считалось ещё хорошей цифрой. Сейчас у нас этот показатель бывает равен полумиллиону, а за месяц можем собрать и 6 млн.

То есть тогда старейший печатный бренд ещё не окончательно ушёл с рынка, но если бы ничего не менялось, оставалось буквально ещё год-два (если не несколько месяцев), как пришлось бы говорить о потерянном навсегда проекте. Не скрою, многие коллеги со скепсисом относились к самой задаче — не просто спасти газету, а вывести её на новые рубежи. Это казалось нереальным. К тому же перед глазами стояли примеры, совсем не внушающие оптимизм: газета «Правда», имевшая многомиллионные тиражи, выходила больше номинально, но на рынке её не было. С «Советской Россией» — почти та же история.

Отдельный был вопрос, который мне и друзья, и «доброжелатели» часто задавали: смогу ли собрать команду? Ну я, помимо «Комсомолки», работал и в «Известиях», и в «Российской газете»; на рынке прессы меня к тому времени знали и как редактора, и как шеф-редактора, и как ответственного секретаря. Я изначально не сомневался, что мне удастся собрать крепкую команду профессионалов-единомышленников. В общем, две главные составляющие успеха — партнёрство Правительства Москвы и люди, увлечённые идеей ребрендинга, с которыми, собственно, придётся работать. Я не раз подчёркивал, опираясь, конечно, на свой управленческий опыт: в медиабизнесе один в поле не воин. Им может быть разведчик или, предположим, «народный мститель» какой-нибудь. Но газета или — шире — редакция невозможна без команды.

Без «электронной щебёнки» 

— Расскажите, как шёл перезапуск. 

— В сентябре одиннадцатого года мы уже перезапустили «толстушку», потом сделали выпуск для распространения в метро. Затем 3 окружных газеты под брендом ВМ. А сейчас у нас больше 40 районных газет. Есть свое сетевое вещание.

Кстати, именно тогда много чего интересного и поучительного происходило на «медиаполяне». На тот момент проводила свою перезагрузку и «Комсомольская правда». Я сам — выходец из КП, и этой газете отдал значительную часть своей биографии. Одно время была распространена точка зрения, что когда газета «в чистом виде» частная, она лучше выживает. А идея своего рода госмонополизма, когда контрольный пакет акций принадлежит властным органам, тогда была совсем непопулярна в наших профессиональных кругах. Между тем пример великого Китая, где во всех СМИ контрольный пакет сохраняется за государством и где при этом добиваются без исключения по всем параметрам высокой результативности, я думаю, побуждает всех нас критически оценивать некоторые стереотипы представлений о формах собственности и управления в современных медиа.

Так вот, тогда, в начале 2011 года, в только что сформированной команде недавно назначенного мэром Сергея Собянина идея перезапуска, придания нового дыхания «Вечёрке» и родилась. К ней не в последнюю очередь имел отношение и Александр Горбенко, вице-мэр Москвы, отвечающий в том числе за взаимоотношения со СМИ. А я в то время работал на радио «Комсомольская правда», как говорится, горя не знал…

 

Разумеется, в проекте перезапуска всё упиралось в экономику. Это как необходимо при постройке здания подумать в первую очередь о закладке фундамента, о каркасе, а уже потом заниматься отделкой и облицовкой. Надо было кардинально решать вопрос о собственности — переводить её под крыло Московского правительства, а на тот момент газета принадлежала банку, название которого сейчас никому ничего не скажет. Затем встали серьёзные задачи продвижения контента, с которыми мы справились: наращивание тиража, узнаваемости, рост цитируемости. По последнему показателю мы входим в десятку федеральных СМИ.

Ещё один инструмент, взятый нами на вооружение, — возрождение жанров. На фоне того, что они на «медиакухне», в силу разных причин, в последнее время превратились в «электронную щебёнку» (выражение известного журналиста и писателя Бочарова), это стало, я считаю, просто необходимо для профессионального выживания. Сейчас часто при анализе того или иного текста в интернете с большим трудом можно идентифицировать написанное в этом конвейере: если убрать фамилию — ощущение, что писал один и тот же безликий автор. Авторская журналистика находится, откровенно говоря, в загоне, и мы — в силу своих творческих возможностей и памятуя об именах Геннадия Бочарова, Анатолия Аграновского, Елены Лосото, — стараемся в меру своего творческого потенциала сохранять её стандарты, её дух, а также понимание, что газета делается не только и не столько для чиновников.

— Это находит понимание в среде представителей Правительства Москвы? 

— Абсолютно. Они здравые люди. Меня в этом плане иногда по сей день попрекают — вот вы, собянинские! Да, в определённом смысле и собянинские; но это вовсе не значит, что мы с утра до ночи кричим «ура-ура» столичному правительству, бьём в бубен и всё такое прочее. У нас выходит регулярно полоса «Ревизор», рубрика (с ещё тем, знаменитым!) названием «Газета выступила. Что сделано?». Должностные лица в ранге вице-мэра официально отвечают на нашу критику. Скажите, когда последний раз и в какой газете представители органов власти отвечали средству массовой информации на критические публикации?

— А как вы реагируете на критику ряда коллег не из «Вечерней Москвы», у которых нарекания вызывает сам факт налаженного делового сотрудничества издания с Правительством Москвы?

— Да, я слышу иногда: вот, у тебя стабильный бюджет, ты можешь развиваться, планировать — явно не на месяц вперёд. Но я всегда на подобные «претензии» отвечаю — дают тем, кто достигает чего-то конкретного. А так просто, из соображений благотворительности, профессионалам давать никто не будет. Только одна цифра: 30% всех наших доходов — это реклама, которую мы добываем.

Так что карт-бланш мне был дан: финансовая поддержка обеспечена, необходимые кадры привлечены. Кстати, любопытный сюжет, связанный с кадрами. Поначалу я, придя в редакцию, начал решать неизбежные кадровые перестановки — кого-то отправлять на пенсию и т. д. Но через 2 месяца я большинство сотрудников из старой «Вечёрки» вынужден был вернуть. В их числе — обозреватель Ольга Кузьмина, работавшая в «Правде», «Труде», в прежней ВМ; Галина Неробова, ответственный секретарь «толстушки», тираж которой сейчас доходит под миллион; работающий по сию пору известный обозреватель, к тому же поэт, коммунист по убеждениям, член ЦК КПСС Анатолий Никитич Сидоров, выступающий у нас со своей фирменной рубрикой «Спросите у Никитича». Особенно популярны его колонки на злободневные темы ЖКХ. Так что по кадрам требуется тонкая политика: надо всегда стараться держать баланс между старшими и молодыми. Когда делают ставку только на молодёжь — уповая на то, что у неё больше энергии и что она поэтому со всем справится, — это в корне неправильный подход.

Уроки британской медиашколы

— Насколько мультимедийные формы помогают (или, может быть, в чём-то препятствуют) сохранению и развитию контента газеты, и как они в новых условиях служат её главному предназначению — добывать и систематизировать информацию, представляющую интерес главным образом для жителей Москвы?

— Они помогают, и существенно, при условии, когда мультимедийность выступает средством в достижении результата, но не самоцелью. Новые подходы к медиа я сам — не как главный редактор, а как собкор «Комсомольской правды» в Великобритании — постигал ещё в начале 90-х, когда там три года обучался в колледже медиауправления и попутно стажировался в британских газетах. Сущность всего того, что мы здесь, в «Вечерке», делаем, в Европе осваивал почти тридцать лет назад.

Наш концерн так строит свою работу, что средства мультимедийности используются для ориентирования на разные читательские аудитории. У нас есть та же «толстушка» — удобного формата А3, многие причисляют этот продукт к таблоиду. Но что мы имеем в настоящее время с аудиторией? Клиповое мышление овладело не только молодёжью, но уже и пожилыми — теми, кто помнит ещё советские газеты и журналы. Понятно, что нам никуда не деться от учёта этих реалий, изменений в восприятии наших потребителей. В клиповом формате мы делаем выпуск «Москва вечерняя», в котором концентрируются новости вместе с развлекательной частью и т.н. «пользухой» (практическими советами специалистов на самые разные случаи жизни). Главное — выдерживать стиль предельно сжатых, ёмких заметок, сопровождаемых броскими фотографиями. Таково требование печатного рынка.

Но в то же время в основном выпуске мы регулярно практикуем выпуск серьёзных полос, например «Литературного кафе», «Новеллы». Немалая часть наших читателей ждет этих публикаций. В этом — и дань традиции: в былые времена при «Вечёрке» был известный на всю Москву писательский клуб, в нём работал Юрий Нагибин. Кстати, «Вечерняя Москва» приложила, как говорится, свою руку к тому, чтобы в прошлом году в Армянском переулке на доме, где он жил, была открыта мемориальная доска.

— Вопрос как главреду, который руководит востребованным таблоидом. Насколько ваш взгляд на понятие «жёлтая пресса» претерпевал изменения?

— Начнём с того, что большинство современных людей — в том числе из журналистской среды и включая студентов и преподавателей журфаков — не понимает термин «жёлтая пресса». Когда-то лица из ЦК КПСС и ВЛКСМ, которые нас курировали и без конца поучали, только им и оперировали «направо и налево», никак не вдумываясь в смысл. Вроде бы, подразумевалось, что это — пресса, которая врёт, запускает «утки» — словом, та самая, которая про «часы, трусы и каски». У меня вопрос: таблоидная пресса Англии, ФРГ — те же The Sun, Bild — вот они «жёлтые» или — параллельный термин можно употребить — массовые? И почему, если они такие, то до сих пор не закрылись? А ведь на них подают нешуточные иски — часто и по самым разным поводам. Вот вам ответ: ни разу эти суды газеты не проиграли. Так вот. Таблоидный способ подачи информации (условно говоря, заголовок очень крупным кеглем, большая фотография и минимум текста), который был разработан братьями Альфредом и Гарольдом Хармсворсами в Англии и Джозефом Пулитцером в США, изначально нёс в себе функцию расследования, разоблачения. Отсюда — скандальность, которой в той или иной степени окрашены материалы. Иногда «жёлтой прессе» приписывали сексуальную тематику как неотъемлемый фактор её коммерческого успеха. На самом деле она всегда выступала больше приправой на дорогом столе с хорошей закуской и выпивкой, а не как основное «меню». Главное — это коллизии: общественно-политические, экономические, криминальные. И выражены они в журналистских расследованиях. Поэтому неслучайно в первом российском таблоиде «Экспресс-газета», который мы создавали вместе с Владимиром Николаевичем Сунгоркиным, было самое большое подразделение — отдел расследований.

— Не поздновато ли в нашей стране была легализована эта медиатехнология?

— Мало кто знает, но ещё более полувека назад Леонид Митрофанович Замятин, который долгие годы был завотделом международной информации ЦК партии и гендиректором ТАСС, а в последний период биографии — чрезвычайным и полномочным послом в Великобритании (ушёл из жизни в июне 2019 года в возрасте 97 лет — ред.) фактически и придумал «Экспресс-газету». Мы с ним часто общались ещё в Лондоне, когда я там работал собкором. А этот памятный эпизод датируется началом 1994 года — меня только что убрали из «Российской газеты» с должности первого зама главного редактора после известных событий октября 1993 года, как «пособника Хасбулатова». Так Замятин мне прямо тогда сказал: «Что ты сидишь без дела?.. Давай создавай «Экспресс-газету». Я ему что-то пробормотал: «Леонид Митрофанович, как-то не вяжется… Вы друг Брежнева и Горбачёва, и — какая-то жёлтая газета». Он в ответ достаёт пробный номер советской газеты «Копейка» — ещё в 60-е (!) годы он с соратниками из сектора печати ЦК предлагал запустить первый в СССР таблоид. Но тогда не дали. И он мне тогда сказал фразу, которая мне запомнилась: «Вот что надо сейчас делать — народную, массовую газету».

— Частные партнёры или спонсоры у «Вечёрки» есть?

— Никаких спонсоров. У нас в этом отношении — чистая касса: все «левые» доходы караются — и по уставу, и по правилам внутренней этики. Я уже более 50 лет в профессии, меня в чём только ни обвиняли, но чтобы чего-то я украл или занимался пиаром мимо кассы — никогда никому и в голову не приходило об этом говорить. Потому что этого не было. Все рекламные доходы прозрачны абсолютно. На самых первых порах новой «Вечёрки» мне пришлось выгнать двух журналистов, которые за триста долларов пытались мимо кассы опубликовать в газете материал.

— В прошлом году прошли юбилейные мероприятиях к 95-летию ВМ. Что особенно запомнилось? 

— Было много приятного и хорошего. Мэр наградил газету премией — сам заезжал в редакцию буквально на пятнадцать минут. Мы дарим ему памятную книгу, а он говорит: «Я тоже вам книгу, наверное, подарю…» А потом подумал и говорит: «Ну что книга-то? Премию надо дать». И, естественно, своё обещание выполнил.